Часы на маленькой станции показывали одиннадцать вчерашней ночи. Я направился к гостинице. Как и в прошлые разы, я ощущал умиротворение и покой, чувства, которые всегда испытываешь, оказавшись в давно знакомых местах. Широкие ворота были распахнуты, усадьба окутана сумерками. Я вошел в холл, где туманные зеркала удваивали расставленные цветы и растения. Удивительно, но хозяин не узнал меня. Он протянул мне книгу постояльцев. Я взял ручку, прикрепленную к конторке, обмакнул перо в бронзовую чернильницу и, склонившись над раскрытыми страницами, столкнулся с первой из множества неожиданностей, которые выпали на мою долю этой ночью. Мое имя, Хорхе Луис Борхес, уже было написано, и чернила еще не успели высохнуть. Хозяин сказал мне:
      -- Мне казалось, вы уже поднялись. -- Потом он присмотрелся ко мне внимательнее: -- Простите, сеньор. Тот, другой, очень на вас похож, но вы моложе.
      Я спросил хозяина:
      -- Какой у него номер?
      -- Он попросил девятнадцатый, -- был ответ.
      Этого я и боялся.
      Я бросил ручку на конторку и бегом поднялся по ступенькам. Девятнадцатый номер находился на втором этаже, с окнами на внутренний дворик, жалкий и заброшенный, обнесенный балюстрадой; там, как мне помнится, стояла пляжная скамейка. Это была самая высокая комната в гостинице. Я толкнул дверь, она подалась. Под потолком горела люстра. В ее безжалостном свете я узнал себя. На узкой железной кровати навзничь лежал я, постаревший, обрюзгший, побледневший, и разглядывал лепнину на потолке. Я услышал голос. Не совсем мой; без обертонов, неприятный, похожий на магнитофонную запись.
      -- Удивительно, -- сказал он, -- нас двое и мы одно. Впрочем, во сне ничто не может удивить.
      Я робко спросил:
      -- Значит, все это сон?
      -- Да, я уверен, что это мой последний сон. -- Жестом он показал на пустой пузырек, стоявший на мраморной крышке ночного столика. -- Тебе придется, наверное, перевидать множество снов, прежде чем доживешь до этой ночи. Какое у тебя сегодня число?
      -- Не знаю точно, -- ответил я ошеломленно. -- Но вчера мне исполнился шестьдесят один год.
      -- Когда твои бессонницы приведут тебя к этой ночи, накануне тебе исполнится восемьдесят четыре. Сегодня двадцать пятое августа 1983 года.
      -- Как долго еще ждать, -- прошептал я.
      -- А мне не осталось почти ничего, -- сказал он резко. -- В любой момент я могу умереть, затеряться в неведомом и продолжать видеть сны вдвойне. Неотвязная мысль, навеянная зеркалами и Стивенсоном.
      Упоминание о Стивенсоне прозвучало для меня прощанием, а не стремлением порассуждать. Я был им и не понимал его. Чтобы стать Шекспиром и написать незабываемые фразы, недостаточно одних трагических моментов. Чтобы отвлечь его, я сказал:
      -- Я знал, что это с тобой случится. Как раз здесь, много лет назад, в одной из комнат первого этажа мы набросали черновик истории этого самоубийства.
      -- Да, -- подтвердил он задумчиво, как бы погрузившись в воспоминания. -- Но я не вижу связи. В том наброске я брал билет до Адроге и в гостинице "Лас Делисьяс" поднимался в номер девятнадцатый, самый дальний. И там совершал самоубийство.
      -- Поэтому я здесь, -- сказал я.
      -- Здесь? Мы всегда здесь. Здесь я вижу тебя во сне в доме на улице Майпу. Здесь я хожу по комнате, которая принадлежала матери.
      -- В комнате, которая принадлежала матери, -- повторил я, не стараясь понять. -- Я вижу тебя во сне в номере девятнадцатом, расположенном над внутренним двориком.
      -- Кто кому снится? Я знаю, что ты снишься мне, но не знаю, снюсь ли я тебе. Гостиницу в Адроге так давно сломали. То ли двадцать, то ли тридцать лет назад. Кто знает.
      -- Это я вижу сон, -- произнес я с вызовом.
      -- Ты не представляешь себе, как важно выяснить, один ли человек видит сон или двое снятся друг другу.
      -- Я Борхес, который увидел твое имя в книге постояльцев и поднялся сюда.
      -- Борхес я, и я убил себя на улице Майпу. -- Помолчав, тот, другой, добавил: -- Давай проверим. Что было самое ужасное в нашей жизни?
      Я склонился к нему и мы начали говорить одновременно. Я знал, что мы оба лжем.
      Легкая улыбка осветила постаревшее лицо. Я чувствовал, что эта улыбка -- отражение моей.
      -- Мы лжем, -- заметил он, -- потому что чувствуем себя двумя разными людьми, а не одним. На самом деле мы и один человек, и двое.
      Мне наскучила наша беседа, и я откровенно сознался в этом. И добавил:
      -- Неужели тебе в 1983 году нечего рассказать о тех годах, что предстоят мне?
      -- Что сказать тебе, бедняга Борхес? На тебя будут продолжать сыпаться беды, к чему ты уже привык. Ты останешься один в доме. Будешь перебирать книги без букв и касаться барельефа с профилем Сведенборга и деревянного блюдца, на котором лежит орден Креста. Слепота -- это не тьма, она -- род одиночества. Ты вновь окажешься в Исландии.
      -- В Исландии! В Исландии среди морей!
      -- В Риме ты станешь твердить строки Китса, чье имя, как и все прочие имена, так недолговечно.
      -- Я никогда не был в Риме.
      -- Случится еще многое. Ты напишешь наше лучшее стихотворение, элегию.
      -- На смерть... -- не окончил я фразы, боясь назвать имя.
      -- Нет-нет, она переживет тебя. Мы помолчали. Он продолжал:
      -- Ты напишешь книгу, о которой мы столько мечтали. А году в 1979-м ты поймешь, что твое так называемое произведение -- не что иное, как ряд набросков, разнородных набросков, и откажешься от тщеславного заблуждения -- написать свою великую книгу. Заблуждения, внушенного нам "Фаустом" Гете, "Саламбо", "Улиссом". Я написал невероятно много.
      -- И в конце концов понял, что потерпел неудачу.
      -- Хуже. Я понял, что это мастерская работа в самом тягостном смысле этого слова. Мои благие намерения не шли дальше первых страниц; затем появлялись лабиринты, ножи, человек, считавший себя отражением, отражение, полагавшее себя реальным, тигры ночи, сражения, которые остаются в крови, Хуан Муранья, неумолимый и слепой, голос Маседонио, корабль из ногтей мертвецов, занятия староанглийским по вечерам.
      -- Эта кунсткамера мне знакома, -- заметил я с улыбкой.
      -- Кроме того, ложные воспоминания, двойная игра символов, долгие перечисления, легкость в восприятии действительности, неполные симметрии, что с радостью обнаружили критики, ссылки, не всегда апокрифические.
      -- Ты опубликовал книгу?
      -- Меня посещала мелодраматическая мысль -- уничтожить ее, возможно, предать огню. В конце концов я издал ее в Мадриде под псевдонимом. Книгу сочли бездарным подражанием, а автору вменяли в вину, что он не Борхес и что оригинал повторяет поверхностно.
      -- Ничего удивительного, -- вставил я. -- Каждый писатель кончает тем, что превращается в собственного бесталанного ученика.
      -- В числе прочего эта книга привела меня сюда. А прочее -- старческие немощи, убежденность, что весь срок прожит...
      -- Я не стану писать эту книгу, -- заверил я.
      -- Станешь. Мои слова, звучащие вполне реально, останутся в памяти лишь как воспоминание о сне.
      Меня раздражал его менторский тон, без сомнений, тот самый, каким я говорил на лекциях. Меня раздражало, что мы так схожи и что он открыто пользовался безнаказанностью, которую ему давала близость смерти.
      Чтобы отплатить ему, я спросил:
      -- Ты так уверен, что умираешь?
      -- Да, -- ответил он. -- Я чувствую облегчение и умиротворение, каких никогда не испытывал. Нет слов рассказать тебе об этом. Можно описывать только разделенный опыт. Отчего тебя так задевает то, что я говорю?
      -- Потому что мы слишком похожи. Мне отвратительно твое лицо, карикатура на мое, отвратителен твой голос, жалкое подражание моему, отвратительна твоя высокопарная манера выражаться, потому что она моя.
      -- Мне тоже, -- ответил тот. -- Поэтому я решил покончить с собой.
      В саду коротко пропела птица.
      -- Последняя, -- сказал он.
      Жестом он подозвал меня к себе. Его рука искала мою. Я попятился, опасаясь, что мы смешаемся.
      Он говорил:
      -- Стоики учат, что не должно сетовать на жизнь; дверь тюрьмы открыта. Я