Ни тем вечером, ни наутро не умер прославленный Джамбаттиста Марино, которого многоустая Слава (вспомним этот его излюбленный образ) провозгласила новым Гомером и новым Данте, однако тихий и неприметный случай означил в ту пору конец его жизни. Увенчанный прожитым веком и общим признанием, он гаснул под балдахином на испанской широкой кровати. Можно представить себе рядом с нею затененный балкон, что взирает всегда на закаты, а ниже -- мрамор, и лавры, и сад, что множит ступени в зеркальном квадрате бассейна.
      Женщина ставила в воду желтую розу. Мужчина медленно двигал губами, слагая обычные рифмы, которые, правду сказать, и ему самому надоели изрядно:
      Царственность сада, чудо природы,
      Гемма весенняя, око апреля...
      И вдруг наступило прозрение. Марино УВИДЕЛ розу такою, какой ее видел, наверно, Адам в райских кущах, и понял: она существует в собственной вечности, а не в строках поэта. Мы в силах дать абрис, дать описание, но не ее отражение. Стройные чванные книги, льющие золото в сумеречном зале, -- не зеркало мира (как тешил себя он тщеславно), а нечто такое, что придано миру, и только.
      Мысль эта озарила Марино в канун его смерти, быть может, она озарила и Данте и Гомера тоже.