Пер. В.Кулагиной-Ярцевой
      Часы на маленькой станции показывали одиннадцать вчерашней ночи. Я направился к гостинице. Как бывало не раз, я ощущал здесь умиротворение и покой, чувства, которые испытываешь, оказавшись в давно знакомых местах. Широкие ворота были распахнуты, усадьба утонула в сумерках. Я вошел в холл, где туманные зеркала зыбко отражали цветы и детали интерьера. Удивительно, но хозяин не узнал меня. Он протянул регистрационную книгу. Я взял ручку, обмакнул перо в бронзовую чернильницу и, склонившись над раскрытыми страницами, столкнулся с первой из множества неожиданностей, которые подстерегали меня этой ночью. Мое имя, Хорхе Луис Борхес, было начертано в книге, и чернила еще не успели высохнуть. Хозяин сказал мне:
      - Мне казалось, вы уже поднялись... - но присмотревшись внимательнее, извинился: - Простите, сеньор. Тот, другой, очень на вас похож, но вы моложе.
      - Какой у него номер? - спросил я.
      - Он попросил девятнадцатый, - был ответ. Этого я и боялся.
      Я бросил ручку на конторку и бегом поднялся по ступенькам. Девятнадцатый номер находился на втором этаже, с окнами на внутренний дворик, жалкий и заброшенный, обнесенный балюстрадой; где, как помнилось мне, стояла пляжная скамейка. Это была самая большая комната в гостинице. Я толкнул дверь, она поддалась. Под потолком горела люстра. В ее безжалостном свете я узнал себя. На узкой железной кровати лежал я, постаревший и обрюзгший, и разглядывал лепнину на потолке. Я услышал голос. Не совсем мой - без обертонов, неприятный, похожий на магнитофонную запись.
      - Удивительно, - сказал он, - нас двое и мы одно. Впрочем, во сне ничто не способно вызвать удивление. Я робко спросил:
      - Значит, все это сон?
      - Причем последний сон. - Жестом он показал на пустой пузырек, стоявший на мраморной крышке ночного столика. - Тебе придется, наверное, увидеть множество снов, прежде чем доберешься до этой ночи. Какое сегодня число по твоему календарю?
      - Точно не знаю, - ошеломленно ответил я. - Но вчера мне исполнился шестьдесят один год.
      - Когда бессонница приведет тебя к этой ночи, тебе исполнится восемьдесят четыре. Сегодня двадцать пятое августа 1983 года.
      - Как долго ждать... - прошептал я.
      - А мне не осталось почти ничего, - сказал он резко. - Смерть может наступить в любой момент, и я затеряюсь в неведомом, где ждут иные сны. Неотвязная мысль, навеянная зеркалами и Стивенсоном.
      Упоминание о Стивенсоне прозвучало для меня прощанием, а не призывом к беседе. Я был человеком, лежащим на кровати, и понимал его. Чтобы стать Шекспиром и написать незабываемые строки, недостаточно одних трагических моментов. Чтобы отвлечь его, я сказал:
      - Я знал, что с тобой это случится. Как раз здесь, много лет назад, в одной из комнат первого этажа мы набросали черновик истории подобного самоубийства.
      - Да, - подтвердил он задумчиво, как бы погрузившись в воспоминания. - Но я не вижу связи. В том наброске я брал билет до Адроге и в гостинице "Лае Делисьяс" поднимался в девятнадцатый номер, самый дальний. И там кончал счеты с жизнью.
      - Поэтому я здесь, - сказал я.
      - Здесь? Мы всегда здесь. Здесь я вижу тебя во сне в доме на улице Манну. Здесь я хожу по комнате, которая принадлежала матери.
      - В комнате, которая принадлежала матери, - повторил я, не стараясь понять. - Я вижу тебя во сне в девятнадцатом номере, расположенном над внутренним двориком.
      - Кто кому снится? Я знаю, что ты снишься мне, но не знаю, снюсь ли я тебе. Гостиницу в Адроге давно сломали. То ли двадцать, то ли тридцать лет назад.
      - Это я вижу сон, - произнес я с вызовом.
      - Ты не представляешь, как это важно выяснить - один ли человек видит сон или двое снятся друг другу.
      - Я - Борхес, который увидел твое имя в книге постояльцев и поднялся сюда.
      - Борхес - я, и я убил себя на улице Манну. Помолчав, тот, другой, добавил:
      - Давай проверим. Что было самое ужасное в нашей жизни?
      Я склонился к нему, и мы начали говорить одновременно. Я знал, что мы оба лжем.
      Легкая улыбка осветила постаревшее лицо. Я чувствовал, что его улыбка - отражение моей.
      - Мы лжем, - заметил он, - потому что чувствуем себя двумя разными людьми, а не одним. На самом деле мы - и один человек, и двое.
      Мне наскучила беседа, и я откровенно сознался в этом. И добавил:
      - Неужели тебе в 1983 году нечего рассказать о тех годах, которые предстоит прожить мне?
      - Что же сказать тебе, бедняга Борхес? На тебя будут продолжать сыпаться беды, к чему ты уже привык. Ты останешься один в доме. Будешь перебирать книги без букв и касаться барельефа с профилем Сведенборга и деревянного блюдца, на котором лежит орден Креста. Слепота - это не тьма, это род одиночества. Ты вновь окажешься в Исландии.
      - В Исландии! В Исландии среди морей!
      - В Риме ты станешь твердить строки Китса, чье имя, как и все прочие имена, недолговечно.
      - Я никогда не был в Риме.
      - Еще многое случится. Ты напишешь наше лучшее стихотворение, элегию.
      - На смерть... - не окончил я фразы, боясь назвать имя.
      - Она переживет тебя.
      Мы помолчали. Он продолжал.
      - Ты напишешь книгу, о которой мы столько мечтали. А году в 1979 ты поймешь, что твое так называемое произведение - не что иное, как ряд набросков, разнородных набросков, и откажешься от тщеславного заблуждения - написать Великую Книгу. Заблуждения, внушенного нам "Фаустом" Гете, "Саламбо", "Улиссом". Я написал невероятно много.
      - И в конце концов понял, что потерпел неудачу.
      - Хуже. Я понял, что это мастерская работа в самом тягостном смысле слова. Мои благие намерения не шли дальше первых страниц, затем появлялись лабиринты, ножи, человек, считавший себя отражением, отражение, полагавшее себя реальным, тигры ночи, сражения, которые остаются в крови, Хуан Муранья, неумолимый и слепой, голос Маседонио, корабль из ногтей мертвецов, занятия староанглийским по Венерам.
      - Эта кунсткамера мне знакома, - заметил я с улыбкой.
      - Кроме того, ложные воспоминания, двойная игра символов, долгие перечисления, легкость в восприятии действительности, неполные симметрии, что с радостью обнаружили критики, ссылки, не всегда апокрифические.
      - Ты опубликовал книгу?
      - Меня посещала мелодраматическая мысль - уничтожить ее, возможно, предать огню. В конце концов я издал ее в Мадриде под псевдонимом. Книгу сочли бездарным подражанием, а автора обвинили в том, что он лишь пародирует известного писателя.
      - Ничего удивительного, - вставил я. - Каждый писатель кончает тем, что превращается в собственного бесталанного ученика.
      - Эта книга в числе прочего, и привела меня сюда. А прочее - старческие немощи, убежденность, что отмеренный тебе срок прожит...
      - Я не стану писать эту книгу, - заверил я.
      - Станешь. Мои слова останутся в твоей памяти лишь как воспоминание о сне. Меня раздражал его менторский тон, без сомнения, тот самый, каким я говорил на лекциях. Меня раздражало, что мы так схожи и что он открыто пользуется безнаказанностью, которую ему дает близость смерти. Чтобы отплатить ему, я спросил:
      - Ты так уверен, что умираешь?
      - Да, - ответил он. - Я чувствую облегчение и умиротворение, каких никогда не испытывал. Нет слов, чтобы передать тебе мои ощущения. Можно описывать только разделенный опыт. Отчего тебя так задевают мои слова?
      - Потому что мы слишком похожи. Мне отвратительно твое лицо - карикатура моего, отвратителен твой голос, жалкое подражание моему, отвратительна твоя высокопарная манера выражаться, потому что она моя.
      - Мне тоже, - ответил тот. - Поэтому я решил покончить с собой.
      В саду коротко пропела птица.
      - Последняя, - сказал он.
      Жестом он подозвал меня к себе. Его рука искала мою. Я попятился, опасаясь, что мы сольемся в единое целое. Он сказал:
      - Стоики учат: не должно сетовать на жизнь, дверь тюрьмы открыта. Я всегда чувствовал это, но лень и трусость останавливали меня. Недели две назад я читал в Да Плата лекцию о шестой книге "Энеиды". Вдруг, произнося вслух гекзаметры, я понял, что мне надобно сделать. Я